Зiбрання творiв Василь Семенович Стус До цього зiбрання творiв увiйшов практично весь творчий доробок унiкального украiнського письменника. Василь Стус – украiнський поет-шiстдесятник, майстер фiлософськоi, лiричноi, а також сатиричноi поезii. Новатор та експериментатор в сучаснiй украiнськiй поезii. Численнi стилiстичнi прийоми верлiбрiв та рим увиразнюють поетику його вiршiв. Вiршi Стуса наповненi фiлософсько-експресивними образами шляху, долi, мотивами самотностi i боротьби, смертi i осмислення призначення людини. У багатьох поезiях також вiдображенi внутрiшнi переживання автора пiсля арешту та рефлексii щодо табiрного iснування. Є у нього i натурфiлософськi роздуми щодо краси свiту, якi поеднуються з життествердними закликами до духовноi боротьби. За переконання щодо необхiдностi збереження й розвитку украiнськоi культури зазнав репресiй з боку радянськоi влади, його творчiсть була заборонена та частково знищена, а вiн сам був засуджений до тривалого перебування в мiсцях позбавлення волi, де й загинув. Герой Украiни посмертно. Василь Стус ЗІБРАННЯ ТВОРІВ КРУГОВЕРТЬ I. РОЖЕВЕ ПІВКОЛО РАДІСТЬ ГОМОНИ! ГОМОНИ! Із струмком, iз промiнням ранковим, В вiтровiм шелестiннi, у хмар миготiннi яснiм, З тихим плюскотом хвиль, iз прибоем ланiв колосковим — Гомони! Гомони! Так, як вiтер, як промiнь, як грiм. Гомони! Гомони! Не вщухай анi митi, нi хвилi. Бийся крильцями в небi, поглядом голубiй. Хай над нами в нестямi вiтрила пливуть зволожнiлi, Хай над нами в нестямi гойдаеться дзвiн голубий. Гомони! Гомони! Із струмком, iз промiнням ранковим, У сталевiм безхмар'i, де жайворон сипле срiблом, У трункiм надвечiр'i, в настоянiй днинi, пiдкованiй, Дзвоном крапель рясних, що дощем гомонять над селом. Гомони! Гомони! Там, де бджiл золоте колихання, Зупинись i замрiйся. Та кроки своi не спини. Добра радiсть буття! Добра щедрiсть людського кохання. Добрi пристрастi. Тож – Гомони! Гомони! Гомони! РАННІЙ БЕРЕЗЕНЬ День напина тугi вiтрила обважнiлi, Шикуе дерева, немов останнiй бiй Спiшить зустрiти на передовiй, Коли бiйцi вже стомленi й спiтнiлi. Останнiй день зими! Вiн ще в грайливiй силi Скубне за бороди ряди зчорнiлих стрiх, Ще ллеться долами iскристий добрий смiх, Та березневий снiг уже тривожно-бiлий. Не кличу. Не зову. Весна-бо знае пору. Та бачиться – стежками снiг прокляк, Й тополi вибiгають аж на гору Побачити, чи не замаяв шлях. * * * Тане гомiн, мов туман ранковий. Гасне захiд. Вкруг – анiтелень. Над ланами висне спокiй — Голубливо-фiалковий — i бадьорий супить брови день. Пiнна хмарка проплива – старою згадкою. Казкою, що дiйснiстю жива. Ми з товаришем накрились Однiею плащ-палаткою. Надобранiч. Для солдата Рано сонце устава. Нахилившись над незвiданою тишею Серця юного, забудь тривожний струм Неспокою. Вже розмови рiдшають, Сплять однополчани. Мовкне друг. Поки ранок нам на сурмi виграють, Поки день днювальнi прокричать. Навiть в мрiях для солдата мiра е. Час. Ховайтесь, зорi. Треба спать. ДОБРОГО РАНКУ Замрiяно пливе ранкова каламуть. Спокiйнi дерева у мареннi глибокiм Горять, немов свiчки. І часу вiчнi кроки Нiкому не дано пiзнати i збагнуть. Долина тихо спить. Та неба сиза ртуть Уже розгойдана. Пiд парусом високим Поранок виплива – довiчного уроки Дано пiзнати i дано забуть. Тож стелься знов, дорого невiдома! Хай будуть радощi, i зради, бiль i втома — Усе, як од вiкiв. І втiха голуба… Хай усмiхаються нам обрii незнанi, Хай люблять, зраджують, i люблять знов коханi. Хай буде бiй, хай буде боротьба. * * * На розквiтлому лузi Стежка смiеться. Танцюють волошки Пiд вiтру спокiйний прибiй. Спинися на хвилю Отут, де красуеться поле, Де мрiе кульбаба, Спинись. На розквiтлому лузi. МОТИВИ ТРАВНЯ Добрий, о добрий дощ Над мiстом грозою зринув… Нехай хоч на хвилю спочине Гамiр вулиць i площ. Вiкна вiдкрито, груди… Дощику, припусти! І дихають небом люди, Що падае з висоти. Бiжать, бiжать перехожi, За ними – босонiж – дощ! Наздожене! Спороще — Хоч-не-хоч. Травню! Вируй, розiтни Хмари на шмаття В хвилю зачаття Голубоi весни! * * * О, слова не зрони! Немов закляття, слово, Коли бентежний струм нам пульс перетина! В гучнiм акордi рветься i струна — Вона не забринить, не обiзветься знову. Не помарнуй хвилинами густими, Хай скороплинними. Даруй нам добру мить, Коли бджола над нами гомонить, Б'ючись в повiтрi крильцями ясними! * * * Ти прийшла ясновида. Ти вся – i любов, i жага… Я дивлюсь в твоi очi І повнюсь любов'ю. Але в коси Конвалiю ти заплела. Будь же чистою, Квiтко цнотлива! * * * Вхопився обома руками За хвилю: винеси мене! Вже безпорадному, важка менi Душа, бо, зiгнута, не гнеться Вже далi спина, бо тепер Менi одна лиш смерть – за друга Бо вже нi друга, анi крука, Бо анi ворога тепер. Тягни мене, бо упаду, Замало альпiнiст, замало Назнав бiду: хист замало Мене провадить по слiду. Вхопився обома руками За хвилю: хвиленько, неси Мене поволеньки, неси На гострий прибережний камiнь. МАНДРИ Скресае далина… Пливуть i думи й хмари… Пий голубе вино! Земля сп'янiла – пiд крилом Гойднулась хвильно, Пливе, втiкае i зорить І назирцi тримае Тебе, мов сина… Земле! Краю мiй! У сизуватiй млi, Там, де розтав вишиваний рукав, Лишилось серце… * * * Квiтне вечора трояндне пригасання, І в яру струмка гортанний звук… Стiльки правди в горлi, стiльки мук Не переповiдати до рання. Вечiр, мов слiпий, кiстлявi руки Простяга услiд менi. Я йду, І чатують тiнi по слiду, Мовчки стережуть мене, мок круки. Вже припавши до землi, причах, Притомившись, вечiр. От i маеш: Сам слiпий, ти в нiч глуху ступаеш. Хлюпае любов в твоiх очах. * * * Радостi збереженi дороги знову — Ти прилинула, мов птаха голуба… Переливами дзвiнкими, мов промiння, ллеться мова, Добрий обрiй сповивае золота габа. Зринула, мов ластiвка. Легкою тривогою Тiльки чорно-воронове креше синь крило… Наопашки сповилася вогняною тогою І страждання в темно-карих у зiницях залягло. У дитячих пучках принесла ти вiтру — Ти – не птаха невеличка. Ти – заманливий порив! Лиш почую щебетання – мову любоi нехитру. І доволi. І недолю я уже заговорив. ВЕРЕСНЕВА ЗЕМЛЯ Земле моя, всеплодющая мати!     І. Я. Франко Я до тебе прийду i змовкну. І нiчого тобi не скажу. Пожури ти мене, Пожур — Вже чи лагiдно, чи жорстоко. Земле рiдна! Сором менi — Що докину до твого золота? Марно зринули юнi днi, Нинi ж сушить мене гризота. Разом з осiнню я догорiв, Листям осенi опадаю, І мiж млисто-гiрких вечорiв Неприкаяний, сам блукаю. Осiнь крилами в груди б'е. О, Вкраiно моя осiння! Чом забракло менi умiння Звеселити серце твое? Голубiнь моя, голубiнь! Розтривого моя i муко! Чом не можу я дать тобi Свое серце – у добрi руки? О, коли б то, коли б я змiг! Рiдну землю, тривогами краяну, Проорав би, як перелiг, В рiллях радостi неокраiх! Земле рiдна! Тобi однiй Я волiв би служить до скону. До твоiх до прийдешнiх днiв Дотягнутися б хоч рукою. * * * Минулi мрii видяться майбутнiм. Хай давнi привиди заволокла печаль, Ти серце вигостри i розум свiй насталь Своiх порадникiв в дорозi й на розпуттi. Напiвзабуте напливае в хвилях, Де пам'ятливiсть щиростi зрiднi… Вмочи свiй пензель в вистоянi днi, І сум i радiсть вихлюпни i вилий. За давниною дiйсне стало сном. Воно спливае листям за водою, Ще червiньково краплене любов'ю. А вже як ранок брязне за вiкном Тодi вiдкрий вiкно. І вже тодi — Рушай у день, неначе в свiт незнаний, Де розгойдались до останнiх граней Рахманне сонце i рахманна тiнь. * * * Життя симфонiя, «Симфонiя весни» i сатанинський, зойками – Маневич… Єврей – по горло. І по горло – невiр, по горло – маячний i мудрий снiг. Пелюсточками, пальцями, руками, як жалами спiвучими, – до вiт березових, хистких, бузково-тканних, в його лiрично-фосфоричний свiт. Несила – бачити. Несила – перестать. Бо де подiтись з зрадними очима? Ховаються за нашими плечима пиха i гонор. Стали i мовчать. Мовчiть i начувайтесь. Бо струну торкне смичок – i раз, i два, i тричi. І раптом зойком вистрелить у вiчi, рятуючись од змиреного сну. І вже здасться – ледве вхопить яр — пливе митець, простерши руки-крила… І темiнь у ногах провалля вирила… Не упади. Дивися вгору й вiр. Дивися й вiр. Увiруй в торжество бузково-синiх звукiв серед тишi. Нехай хоч розпач до дерзань притишуе, тож рвися вгору з вiрою удвох. Докiль ти синi руки не розкрилиш, з душi не вирвеш моторошний крик чуття, котрого не назве язик, чуття, котрого у словах не виллеш. * * * Була ти мрiйною… Далеке й призабуте Зринае в пам'ятi, мов видиво легке, Неначе марення, мереживо хистке, Котре не зрозумiти, не збагнути. Не злинуло чуття! Нехай неперечуте, Невирiзьблене i негомiнке — Дай руку мрii! Хороше вiдчути ii руки стискання нетривке. Далекий, дивний сон… Неначе сон – трава… Спинись, потомлений, з непiзнаним бажанням. Вже степ пожовк. За голубим шептанням Ти не вловив його затаенi слова… Та добрий час життя, бо в кожнiй порi року Ти невiдомiсть пiзнаеш високу! II. КРУГОВЕРТЬ ОПТИМІСТИЧНЕ Коли ти вiрити в добро навик, то вiруй в землю. Вiруй в смерть i крики Тривожнi породiль. Нема одвiку Легкоi вiри i легких утiх. Замало й слiв, де треба людських рук. Будинки зводити, мости ладнати, Чи древнi перелоги поорати. Учися брати вiру. Як беруть Снопи на плечi. Як беруть лопати Садiвники, щоб Землю перерить І здобрити. Так, як беруть солдати Гвинтiвки в руки – край свiй боронить. Бери у працi втому i печаль, Глибiй у радостi, глибiй в стражданнi, Звiряйсь на них, немов на пробнiм каменi, Загартувавши серце, нiби сталь. В роботi научайся, як народ. До скону свято вiрити в добро. * * * Дерева, вiтром пiдбитi, Пещенi лiтом i сонцем, Пiднявши вгору долонi, Пнуться до неба. Зайшлися У ритуальному танцi. Я заздрю вам, тривожнi дерева Із добрими дитячими очима! Ви кожен рiк оновлюетесь: Я ж До цього тiльки прагну. Людино! Коли дерево сторуко Голубить небо, вiтер, i весну, І день, i нiч, i вечори, i ранки — Не забувай, що двi твоi руки Не можуть мати спокою нiколи. * * * Берези – навтьоки! Трава напнулась, Згинаються тополi В три дуги. І спересердя Хмари хтось Прогупуе, Та гнiвно ляскають Бiлястi батоги. З зазубринами грiм, Немов рубель, Пригнiчуе Поважнi хмари-гарби, І часто падають Їздового удари. Ушпарить – синiй Пучиться рубець. Воли притомленi, Схиливши круто голови, Щипають на ходу Шалену зелень. Та в'юниться, Немов батiг, iздовий: – Рушай, гроза, Пiд райдужну веселку! В КОЛГОСПІ (образок) Вантаженi машини вiдiйшли, Ми впали на вологе бурячиння Вiдпочивать. Згасае повечiр'я Над полем, нiби спорожнiлим лiтом. Ляга на землю цигарковий дим, Дiвчата щiльно туляться. Притихли, Потомленi: студентки молодi, До працi до колгоспноi не звикли. І вечорiють. Засинають. Сплять, У снi коханно розметавши руки… А вдалинi ледь-ледь вiдчутний гуркiт Дрiмотнi переплiскуе поля. І поки котяться вогнi згори, Густою прохолодою вiддаленi, Осiнне поле спочива, дозрiвши Дiвочими грудьми, немов плодами. * * * Щоб я не знемiг од щастя. В руйнiвному ритмi, Щоб радiсть мене виповнювала — а не втоляла жагу, скажи, що прологом ночi бувае вечiр. І потiм ще ж день пригаса!.. Додам я: – Хай буде це наша нiч. ВЕСНЯНЕ Усмiхаються глобусовi Школярi на уроках, І сонце, Неначе глобус, Усмiхаеться школярам, А за вiкном Реве повесiння, Вантажене снiгом i кригою, Та лiсом трiск iде — Новi проростають пролiски. * * * 1 Я чую – враз зiрвусь. Риданням поночi. І перетягну горло, мов жгутом, затисненим в кулак промiнням мiсячним. Затихни. Все одно поганий друг — твiй крик самотнiй. В вiкнi пливе подвоена рiка мого прощання. Синь стае густою, аж фiолетовою. І рушають зорi — черлено-ярi п'янi близнюки. Помру – дорання. Влiво заплива моя кiмната. Коситься вiкно. І так, як мiсяць утiка з-за хмари, з-пiд брiв моi важкi втiкають очi. Уже мое загоготiло небо. У пару пневматичних молоткiв ударило. Спливають сосон крони, мов однокрилi ворони – в пiтьму. І залоскоче серце язичок — маленькою блакитинкою. Раптом набухле серце пiдiйде пiд груди, ти – мiж землею i його биттям затиснений, i вдаришся, мов птаха, заломиш груддям рятiвне крило. Земля моя! Красо моя! Вкраiно! Вiддаленiв твiй обрiй. Вiдгримiв. Ти нiби й е. Але тебе немае. Так нiби кратер залива грозою. Востанне перехлюпнулась рiка мого прощання. 2 На дальнiм березi – високi тiнi. Високi сосни. І високий крик. І полум'я промовистий язик трiпоче полотном, палахкотiе вiд жовтого до ярого i до блакитно-синього. Стоять старцями i остигають чорними серцями високi тiнi. Дивно-невiдомi. Ось Порив твiй. Ось Розпач. Ось Сльоза. Ось Меч. А це – Зневiра. Це – Завзяття. А це твое прочорнене Прокляття. Воно зiп'ялося, щоб гримкотiти – завтра. Стоять Пересторогою. Стоять близ домовини – мов почесна варта. Їх не минуть. Тож – не втiкай, не варто. Ще – кiлька слiв напутнiх, як проклять. Я наближаюсь. Я пливу. Я слухати вас буду, предки. Говорiть менi, чи задаремно розколовся гнiвом, чи задаремно забаглося вщухнути. Кажiть менi. Я слухаю. Я весь востанне виважусь на спiзнених порадах, на нових кривдах i на ваших правдах. Менi – нелегко. Таж i вам – невесело. ДОДОМУ! В iлюмiнаторi вже труби заводськi i терикони — головою в хмари. Аеродром! Спалахують пожари далеких домен. Вже крила вечора вiдлопотiли. Замрiли зорi. День гойднувсь i згас. А ти гориш, ти твориш, вiчно поривний, о залiзнобетонний мiй Донбас! Йдем на посадку… Спраглими грудьми розкрилений лiтак на землю падае. Я скучив за тобою, рiдний мiй, моя важка, моя вагома радосте. * * * Ми не першi, i не останнi Пiд розгойданим небом стали… Ми добою до бурi поставленi Лицями славними. Як могутнi дуби-запорожцi, Нам кремезними бути хочеться.. Молодий у борнi не поточиться — Молодий повен моцi! Лиш високого неба, Тiльки б льоту високого — І спочину не треба, Анi спокою. Дружньо линути радi ми, Занедбавши поради, Промiж звичними правдами До незвичноi правди. Юнь вируюча! Молодосте! Нерозважний Ікаре! Виростаеш ти гордiстю, Лiтами караною. Хай не першi i не останнi — Та завзяттям серця насталенi… У мiжзорря! До дальнiх гаваней Вирушаймо! СВІТАНОК У ЛІСІ Щось бризнуло попереду, Наринуло i вдарило У груди подорожнього. Заледве голубим струмком Бринiв поранок мiж дерев, А зараз повiнь зринула І лiс заворожила. І солов'i, по горло в нiч Загорненi, почувши шум Свiтання, захлинаються, аж згiркло в горлi. Бреде в ранковiй синявi Свiтанний гомiн. Дерева Стоять, мов конi, що прядуть Сполохано ушима. Їх вiтер скоро осiдла, І довгi поводи напне, І пустить чвалом. Зустрiчать До себе сонце в гостi. * * * Захмелiв землею дуб, Захмелiв коньячним духом, Почорнiвши од натуги, Золотавiе од дум. Запорожець – нелинь-дуб Край борiв отаборився. Дiдьком гнаний, вiтер нiсся, Шарпав крону, в дупла дув. Дуб, важкий, неначе дзвiн, Облiтае у дзвiночках. Тiльки мало дня i ночi, Щоби видзвонився вiн. Мало рокiв i столiть, Мало зим i хуги мало, Аби геть пооблiтало Листя iз козацьких вiть. Мало рокiв i столiть, І зичливостi, i злостi. Вiн стоiть, простоволосий! Вiтер дме, а вiн стоiть. Вiтер дме, а вiн стоiть. І пiрнувши, наче в вiру, В небi горнiм, в небi зiрнiм, Як вогонь палахкотить. Наче сонце ще до дня Свого вершника пускае. Золота корона сяе. Тiльки – вершник – без коня. Синiй коню! Долинай. Тiльки скоро! Долинай. Бачиш – поруб? Долинай. На сю пору. * * * Нашорошений пролiсок — Нiби зайчик уважний До вiтрiв i до шереху Розвесiння гiркого! Нашорошений пролiсок, Туги синiй вiстуне, Годi смутку! Землi пора Молодою квiтчатись! Нашорошений пролiсок, Зупиняй подорожнього, Хай схиляе чоло свое У доземнiм поклонi. Нашорошений пролiсок — Мов дитячий несмiлий крик: Бути радостi на землi, Доки пролiски дзвонять. * * * Їй-богу, так, напевно, мае бути, Щоб наступала нiч i день згасав. І восени прощальна туга рути Видзвонювала в позолотi трав. Щоб я мужнiв, мiнився i зростав, І встиг пiзнать, любити i забути, І згадувати у годину скрути Тебе одну. Котру одну кохав. А ти прийшла, мов тiнь повечорова, Ледь-ледь торкнувшись стиглого чола… І вiдiйшла. І скоро вiдiйшла — В глибiнь. За обрiй. В морок. У дiброву. І як тепер себе переконати, Що добре вiрити? Що благо – тiльки ждати? * * * Ловить кожне вiкно по сонечку. Кожнi очi людськi. Кожна краплина води. Кожне крило метелика. А ще – в косах, в пiснях заплетено. А високе чоло? А вологi губи? А вимитi росами дерева? А пряжка мiлiцiонера? А багнет караульного? А мiднi емблеми на гембльованiй головi? Всюди – сонце. * * * Тобою я ввесь проранений. Вигойдуе серце гнiв. Любив. Та любов не вигоюе, Бо й зцiлитись не хотiв. Любив – як губив. Як тратив. І тратами терпко жив. Намарне чекав розплати. Даремно. Не заслужив. Анi прощення. Нi чемноi Вiдмови – анiчогiсiнько! Як пiсок на зубах – щемiв На серцi вiйсько. Воюйте ж мене, воiтелi! Вам треба – я можу завити, Вам треба – я зможу за вiтром Лiтерами розгубитись мiж тител. * * * В понедiлок зустрiвся з дiвчиною. У вiвторок – поцiлував. За першим разом – образилась. За другим – мовчала. В середу освiдчувався в коханнi. Доводив довго-предовго, коли четвер пропливав, як козацький байрак – порогами. В п'ятницю не прийшов на побачення. У суботу згадав, але не прийшов i в недiлю. * * * Накрапив нам дорогу пiзнiй глiд, земля осiння пiд ногами стогне, i сонце огненне лиша на вiттi червiньковий слiд. Хай вечiр жовтня жовтий i зелений, та багрянiе вечорова даль. Чиюсь печаль пронесли на крилi у тренах останнi журавлi… А ми з тобою палимо багаття, набравши хмизу. І при цiм вогнi виводить тушшю силуети нiч скорботна i розiрвана на шмаття. І видалося на едину мить, що нiч горить, i ми горим, i небо, розпечене, вже рятувати треба, бо спалахне й одразу догорить. Що нiч, мов магма проплива розплавлена, що й ти, схилившись на мое плече, шукаеш iнших i чужих ночей i з них у снi, мов риба, виринаеш, чужа i рiдна. Загаса вогонь. І я один. І нiч самотня тлiе… Боронь мене, печаль моя, боронь того, хто боронитись не умiе. Похолоднiло. В тебе сон пройшов, зчорнiла нiч нас разом огортае. – Я так бажаю… – Завше ти бажаеш, – вiдповiла, — i все не знати що. * * * Ти мене не жури. Не треба. Я не знаю, чи змiг би Пожурити колись тебе… А тепер угорi Стiльки скорбного неба, У провалля котрого Лиш дуб почорнiлий пограбiлi руки простер. Тiльки ж холодно. Холодно. Тiльки ж рук йому не зогрiти, Хоч би вiн дотягнувся До найдальшоi аж зорi… Ти мене не жури. Заблукав я у ночi. Забувся… Нахоплюся – i тихну, А стану — І горлом вiдчую: не можна Нiч зволожену На юначих плечах до свiтання удвох донести. Ти мене не жури, Не кажи, що розлукою Пахне листя i вiтер, Пахне стежка i лiс… Хочеш – радiстю буду, Хочеш – буду твоею мукою. Лиш не треба, благаю, Тепер — Анi слiв, анi слiз. Лиш тепер – я не знаю, Що зi мною, з тобою – не знаю. Хто печальний ночами Пише тушшю скорботу мою. Мiсяць дуб розколов І пильнуе за нами, Бо згубити стежину Я з тобою боюсь. Тихо. Тепло. І темно. Увiходиш ти, щемна, В груди, в очi, у серце, Як осiннiй терпкий настiй. Ну, не сердься! Не сердься! Недаремно, О, недаремно, Розпросторивши крила, вересень Нас уже наздогнав. Настиг. ЕССЕ НОМО! Нiяк не можу зросту я дiйти, І в зростi зупинитися несила.. Я можу все — Квiтчати повеснi, Мов молоду, Воскреслу землю, Можу Спинити рiчку, Видовжить життя Чи вкоротить його — На все зугарен! Я можу неба вимiрять глибiнь, Як людськi груди вимiряють кулями. Пiзнать непiзнане, Щоби потому Його навiки заховати в землю… Менi життям даровано безсмертя І вiчну молодiсть. Я виростав. З землi. І син землi, Не можу зупинитись. Та й спинить Мене нiхто не може. Кожен день Я чую, як болять мене моi Умiння i звитяги, Кожен час Я чую – раптом надiрвуться груди, І серце вискочить, немов гомункул, І буде глузувати з мене: – Що Зробив ти доброго в життi своему? Спотворив я, А не перетворив, Велику землю, З людським серцем схожу. Вона трiпоче У моiх руках, Простертих У свiти безкраi… Погляд Темнiе мiй, І ошелешене Мое темнiе небо Нiяк не можу Зросту я дiйти, Не можу вивiрить Свою натуру Великою любов'ю, Щоб вiдчуть Биття земноi магми. Земле рiдна! Я виросту! Я пiднесусь! Я зможу Тебе уберегти! Осiннiй сад Своi обтрусить зорi… І тодi Прозорий Од любовi й доброти, Я землю виораю Для блакитних весен. СЛОВО Ми дуже часто од душi, Од серця мовим… А слово ж може задушить. Чи станс слово, Неначе кiстка – не дихнуть, Не продихнути. Допоки слова не збагнуть, Не перечути. В словах не вихлюпни з грудей Ти серця свого, Котре пiд горло пiдiйде І мучить довго. Бо в кожнiм покрику гучнiм, У кожнiм словi, Ми нашi мрii, нашi днi Згубить готов i… Своi радiння i жалi, Своi тривоги. Велеречивих на землi Рятуйте, боги. * * * Генерали завше дуже добрi (бо ж поганий – що за генерал?). Наш – i справедливий i хоробрий. Кожному – за батька i за брата. Захотiв – зчинив тривогу-панiку. Нi спочину хлопцям, анi сну. Постiль – жужмом. І в пiтьму нiчну, прихопивши зброю i лопатки, речовi мiшки, уривки мрiй — тих, що при солдатськiм узголов'i… Несемось, немов на безголов'я. У шеренги вишикуе крик командирiв – i пiшли гасати по яругах, по нiчних стежках… – Бадьорiше повертайтесь, братiки, — генерал, зцiпивши зуби, скаже. Мов чорти, по груддях бiжимо. Вiзьмем сопку – то заробим грамоту. Генерал – як батько для солдата. Начебто за Богом живемо. * * * Коли на землю спадае тиша, коли приморськi кручi затушовуе нiч глуха, Коли близ берега тiльки свiтло берегового крейсера та жовчнi очi чужих безсонь — одне море хвилюеться, одне море не може спати, мов доброволець, котрий не знае, як пахне порохом перший бiй. Коли земля повертаеться вiд сонця, ховаючись у тiнь капiта — лiстичноi сутностi тамбережнього материка, високе небо Аустерлiца чорнiе, голубiе, синiе, зеленiе, а людськi очi виловлюють з цiлого спектра, нiби рибу, впiйману на гачок, окремi кольори. В бiлому небi не видно зiр. Зорi – в чорному небi. Коли на очi спадае сон. i ми, потрапляючи в одну з облуд, думаемо: поснув цiлий всесвiт, на планетi квiтневi бростi у глухi барабанять шиби, карокорi сади судомляться од земного крику, затисненого в маленькi отерплi кулачки, до болю стислi. Вишумовуе море, i повняться дерева неспокоем магми. Коли на землю спадае тиша ярiючих мезозойських зiр, коли приморськi кручi затушовуе нiч глуха, коли близ берега тiльки свiтло чужих безсонь — планета обертаеться так лагiдно, як матерi колишуть приспане дитинча, планета летить своiм завороженим колом. І тiльки магма, i тiльки море, i тiльки сосни побiля урвища видають неспокiй благiсноi землi. * * * То – пантофлi? Довгий халат? І собаку кiмнатного? І кохати – закабаляти? Ах, ти така… Хай щастить. Хай нас Бог простить. Най нас чорт. Най нас чорнi димове. Вiдгорiлося. Вiдкурiлось. Перетрушуймо попiлець. Із багать, iз брунатних снiв, iз довiри в обiруч — в моногамiю? Згага ж днiв повсякчасно мучить? Прощавай. Мабуть, бiльше тебе не побачу. Навiщо – бачити? Лжива ладо! Швартуйся до берега, де собака, халат i тапочки. Розiрвеш? Розметеш? – Ущент? На лахмiття? у клоччя? в друзки? Обiйдеться. Аби з очей — то й iз серця зникають друзi. ВИРОБНИЧИЙ ОБРАЗОК Робiтники сiли обiдати, примостившись у цеховому подвiр'i. Хто – на лавi, хто – на жорствi, а хто – так-таки на землi в холодочку. Дiстають – той кефiр, той – ковбасу, той – редьку, а той, сiвши пiд зiржавiлою акацiею, густо посолений хлiба шмат. Лектор лекцiю розпочав пiд дружнiй хрумкiт. Говорив про поезiю — робiтники мовчали. Говорив про культ особи — мовчали робiтники. Тiльки булькало в пляшцi, в пересохлому горлi булькало. Говорив про робочий клас. А той сидiв, солодко позiхаючи, i слухняно чекав кiнця. ЗИМОВІ ДЕРЕВА Перший роздiл * * * Курiють вигаслi багаття, собаки виють до зiрок, а в рiчцi мiсяць, мов латаття, дорiс до повнi i розмок. І в ртутнiй спецi фiолету вiн невимовне довго чез, лишившись тiльки для прикмети, як цятка сяева небес. Самотнiсть аркою провисла над райськi кущi в пригри снiв. Шукай по них щасливi числа, так, як ранiше ти умiв: той день, як вiд земноi твердi найперше сонце вiдiйшло, i той, що мiтить знаком смертi ще нерозгадане число. А ти iще посерединi, ще посерединi твое. Отож, радiй вечiрнiй днинi, допоки в ребра серце б’е. IX. 1967 * * * Сиве небо обрiем пролилося. Лиловiе Труханiв острiв. І Днiпро у моiх очах, катери i автомобiлi. І не розхлюпати себе, i не витримати, за тамбережнi гони серця не виплескати. Гримить радiо. Надсадне трiщать сороки. Натужно здiймаеться автобус угору. А ти вiдкритий – для всiх чотирьох вiтрiв, вiдкритий, як шлюз, з котрого не витiкае вода. Жалами витягнулись трамваiв гальма. Човен моторний, задерши нiс, полишае чорну розбiглу тiнь. Баржа – пiд жовто-зеленими вогнями, за баржею – жовтувата вода. Вижовкни, свiте мiй, споловiй мою душу, раннiй, хай запiзно омолодитись, та зарано ще – старiти. Вижовкни, свiте мiй, вiд води i вiд берега вижовкни, споловiлим пiском упади на захмелену душу, поки я, мов баржа, обважнений, як шлюз з невитiклою водою, поки пiзнi плавцi на водi — застряглими спогадами у горлi. Бронзовi, як жарини, з давнини, з темiнi упокореноi вихопляться лiхтарi, як пiвнi з прохолоди. Лiхтарi – то про тишу вистояну, лiхтарi – то про спогад вистражданий, лiхтарi – то трiшечки теплоти, а бiльше туги. А тобi ж хiба до тужiнь? Ти даремно не увiруеш в доброчеснiсть, у власну не увiруеш глупоту, в те, що всi твоi совiстi i гризоти вигаданi, як злодii ночi. Вони обкрадають тебе, вигаданi з тобою живуть (ждуть, принишклi, поки засвiтяться лiхтарi), потiм накочуються i п'ють з тебе душу: присмоктами хвиль, присмоктами недолюбленого, присмоктами незбагненного, присмоктами недопитих спогадiв. А ти не бережешся, нi? А ти – не бережешся? Думаеш – вистачить на вiки? На рiк бодай – вистачить? Не муч мене. О не муч, рiчко спогадiв, забуття мого, рiчко тишi. Сиве небо, пролите обрiем, витишений Труханiв острiв, тамбережнi колючi присмерки — то все не кожноi ж митi западае, виповнюючи тебе наче шлюз, iз котрого нiколи не витiкае вода. IX. 1964 * * * О що то – еднiсть душ? О що то – щирiсть? Довiра? Приязнь? Що то е любов? То рiвновага звички. Скам'янiле здивовання, подовжене в вiки. … i тiльки те? а вглибленння чуття? а самороздаровування – замiсть самозбереження? а крик добра — цi щедрi iскри самопрозрiвання? хiба ж це тiльки проблиски нiмi духовностей, посивiлих з печалi? аж нi? кажи – аж нi? Кажи – занадто ми передовiряемо себе тому, чому наймення ще немае, але яке вже суть значить свою на помежiв'i шалу? але ж правда? Подумалося – спокiй задубiв, замерз – i, як чавун, анi прогнеться, (твердиня вiри, мовити б). А ми — кладем своi немудрi головоньки i тiшимося. Неба доброта не поминае нас. Не поминае. А скажеш – син i вiрю: син! А смерк — бiля ворiт, з-за рогу ледь прогляне — i голову до узголiв'я гну, i гнусь душею, поглядом, губами туди, де, нiби глечик молока, синок колишеться в своiй колисцi, скидаючись ввi снi… Що од столiть — то пам'ятi спрагнiлий язичок: увiчненим пiти. Щоб залишити себе для проб. Для ролi, за життя не виконаноi. Задля бажань — ще не згармонiйованi чуття помножити на завтра i позавтра, аби хай не собою, то нащадком експерименти вивершити лiт (пiзнання меж, якi нас вiддаляли од себе). О наломи гiркоти, що трудять груди! Ти – недолюдина, хтось вигадав лиш час – задля покут, щоб скверну нiмоти зiтерши з уст, лиш причаститися первоглагола, котрий не може вгамувати спраги поздовжньоi, як прямовисний лет, котрий вже не жалить, а тiльки вабить, а тiльки врочить – втраченим початком, сподiваним кiнцем. Ти варiант. Невчасний гiсть. З запiзненням зустрiв тебе твiй вiк. А ти прийшов зарання, i, доростаючи, лиш серцем покривив. І чим ти став? І чим ти можеш стати? …хiба ти не один? не сам один? не сам як перст? як вишне нарiкання? протистояння – завжди заважке. В нiм спарено зненависть i кохання. О що то – еднiсть душ? Нестерпний простiр, заломлений, мов горло, у вiки. Але – ти не жахайся. Спи спокiйно. Синок крiзь сон скидаеться. 1 спи спокiйно. Чистота твого чола така потрiбна в пiв на третю ранку. * * * Вiнцасовi К. Холоднозорий присмерк приуральський зростав. Мороз ладнав органнi труби, i сосни справжнiми i знаними здавались, як провiнцiйний театральний зал, де стiльки лживих рухiв диригента, де стiльки нот i профiлiв фальшивих, але нiщо не може заглушити холоднозору i сувору вись Йогана Себастьяна. Нiч росла, i я на нiй зростав. Гули вiтри, трiщав мороз. Гули вiтри. Трiщали покляклi вiти у ялин. Частина безсонно клiпала одним червоним оком електролампи. Сновигав днювальний, ламаючи свiй сон пiд чобiтьми. Трiщав мороз… Каптьорка. Медсанбат. І до убогоi аптечки – Вiнцас, наш батальйонний фельдшер, до реестру дописаний – помiж бинтiв i спирту, пiрамiдону, йоду, формiдрону, мовчазний i врочистий, наче бинт. Трiщав мороз. А вiн, ввiмкнувши лампи, зшалiлий, сновигав мiж довгих тiней, як скалкiв власноi сухоi туги, й рефлектори на стiну наставляв, де оживав на полотнi фламандський пейзаж. Солдатська збiднена палiтра темнiшала в литовськiй ностальгii, i в Вiнцаса – освiтлену мiшень — Чурльонiс поцiляв голками сосон, йдучи гравюрним лiсом. – Говори,— мене просив вiн, – говори! І мова про Вiльнюс, про Тараса, про Вiльняле i Саломею тихо жебонiла, струмка тоненько жебонiла шпара, похмурий розважаючи пейзаж. А вiн, як бог, затиснений мiж стiн, у герметичну схований каптьорку, незграбно простягав колючi руки, де пiвметрова Вiлiя пливла. – Розповiдай, – просив вiн, – про Тараса… Пiдводив стелю Гедимiнiв зойк, зростаючи пiд зорi. Шамотiв колючий лiс Чурльонiса за вiкнами та узбережна «Летува» шумiла. – Так та не так! – Вiн кидав свого пензля, грiв iнгалятор, пiдступав, вiдходив, i знову йшов, мовчазний, ув атаку на Рюiсдалем змiцнений бар'ер. – Тайга уральська – до Литви моеi болюче схожа. Оренбург. Шевченко. І стiльки тут у мене землякiв — аж до Печори. Справдi бо – Вiтчизна. Заснеш – i волохатi, як клубки, намотанi вiками, глухо бродять плоскiннi сни. І в горлi волохатiе. Розповiдай. Розповiдай. Кажи ж! 1961—64 рр. БЕЗСОННОЇ НОЧІ Думи визбираю, мов зерня, нiби стернями колоски. Колять сльози. Колючi сльози. Остюками – в очах. Нiч протовпиться, як п'яниця, по кiмнатi, по стiнах шастае. І мовчить, i мовчить. Домовий так ходив би. Мовчав би. За вiкном гуркотять лiтаки, нiби вiдьми – на шабаш. Понад дахами, понад затихлими, понад притахлим Киевом – гуркотять. Емiгрантом. Їй-богу. Лiжко. І на ковдрi – од вiкон – грати. І подушка моя скуйовджена, i скуйовджена голова. Що ви ловите, телевiзорнi Збожеволiлi антени – погорiльцi? Що ви ловите – запалим ротом — комини почорнiлi? Вам повiтря забракло? Диму? Розум спертий, як спирт, горить? Другу нiч уже, другу – не спиться. Жовкнуть у вiкнi лiхтарi. XI. 1964 ЛІСОВА ІДИЛІЯ Шишки горять, як кремовi цукерки, i пересохлий травень залюбки тополь патрошить повстянi чемерки, одягненi, здавалось, на вiки. Промiння пахне глицею сосновою i нeзабудi свiтанковий рiй легенько пiнять журкiтною мовою метелики, комашки, комарi. Лопух зморився i розлiг з досади, згорнувши руки, збувшися бажань, крильми лелека ляснув – й навзаводи понiсся лiтеплений гомiн жаб. У лiсi мулько, колеться у лiсi ялицею, i листям, i крилом, задуже синiм i задуже вирiзьбленим, ще й ластiв'iним зойком вороновим. Та ящiрки, мов конi, шиi витягли iз шпар – у простiр. З темiнi – в весну i топчуть непiдбитими копитами малу i недолугу сарану. Великий лiс, заловлений ув очi малоi комашини, безмiр п'е, вiн цiлий свiт зворожуе i врочить, охриплою зозулею куе задовгий вiк – не день, не два, не три днi, а до вдоволення, а досхочу… Як заряхтить повiтря фосфоричне — комахи тут у грунтi й заночують, i буде нiч вигойдувати землю, здаватиметься – дихае земля кузками, свiтлячками, снами й зеленню… Не спатимуть лиш сосни на полянi, вижалюючись. VII. 1965 * * * Ослiпле листя вiдчувало яр i палене збiгало до потоку, брело стежками, навпрошки i покотом донизу, в воду – загасить пожар. У лiсi рiвний голубий вогонь гудiв i струнчив жертвеннi дерева. Зiбравши лiтнiх райдуг оберемок, просторив вiтер бiлу хоругов. Осамотiлi липи в вiтрi хрипли, сухе промiння пахло сiрником, i плакала за втраченим вiнком юначка, заробивши на горiхи. І верби в шумi втопленi. Аж ось паде як мед настояно-загуслий останнiй лист. Зажолобiе з гусiнню — i жди-пожди прийдешнiх медоносiв. Так по стернi збирають пiзнiй даток, так вибiлене полотно – в сувiй, так юна породiлля стане матiр'ю в своему щастi i в ганьбi своiй. Схилились осокори до води, на шум единий в лiсi. Яр вируе, а осiнь день, як повечiр'я, чуе. Кружляе лист в передчуттi бiди. XI. 1962 * * * Жовтий мiсяць, а ще вище – крик твiй, а ще вище – той, хто крiзь зорi всi твоi молитви пересiяв, мов на решето, вiн, нiмуючи, вiдкрився в твердi, нiжнiстю спотворив i закляв, i тобi, потворi, спересердя добру мову й розум одiбрав. А пiдвiвши добрi двi долонi, а зiтерши подуми з лиця, вiн промовив: радiснi комонi випущенi з стаень правiтця, радiсну стежу вам прокопитять i заграе обрадiлий степ… А свiтання золоте обiддя котиться, округле i пусте. IX. 1967 * * * Увечерi везли вiолончель, немов джмеля, дрiмотного й нiмого, як заплiталась порохом дорога, лягаючи трубою на плече. Як бубон, бився волохатий жаль, на поворотах автострада тихла i ластiвок ласкаве чорне пiкколо лiпилось як гнiздо до етажа безлистих посвистiв осiннiх крон (плането душ! Ти вигорiлий кратер!) Рвав вiтер на шматки далекий трактор i понiч рвав, мов стiнки хорих бронх. Шумiли шини, шастали колеса i пересохлий сипався пiсок у кузов. Угорi лiтак прокреслювався, мов у вiдьомське зловлений ласо — робив вiраж управо – аж до мiсяця i крихкотiли зорi на льоду нiчного безгомiння. Раптом виткався ставок пiд фарами. Болотний дух убгався в плеса, кумканням застеленi. Шофер, почувши жаб'ячий оркестр, на гальма тиснув: од шляху за метр ставок доходив форм вiолончельних. А в кузовi ii нiмий округ гамуе хрипи хорого музики. Пливуть над ставом перехлипи тихi i дикi перехлюпи темних рук. X. 1963 ІЗ ЦИКЛУ «ЗАБУТТЯМ» I На роботi дружина. У яслах – син. Тиша. Розкошуй. Поки години пiк — сиди. Втiшайся. Постав розкладачку пiд соснами, ляж горiлиць i задивляйся в небо. Як ти довго випростуешся з землi, бiлий свiте! Десятлiтне терпiння — вмирання. Сон — визволення. Визволення — для сну. Порожнеча щастя. Дякую, Господи! II О, тим i дорога менi — перегортаю сторiнки книжок iду в крамницю, слухаю Бортнянського про тебе дума. Все. Ось рiчище: Заглиблюйся. Помалу випростуй плечi. Межи берегами — задосить свiту. Але перспектива — уже затвердла. Сонце йде за лiс. Вiддати iншому свою любов — то справжнiй егоiзм. То вже наполовину бути мертвим. Егоiстична – смерть. Перегортаю сторiнки книжок… О, тим i дорога! X. 1969 III Вчися чекати, друже, вчися чекати. Ластiвки на електричних дротах, почорнiлi од синi неба, ще наслухають стумнi струми землi. Ще пiдслiпi вiкна за тисячi проминулих лiт не витворили своеi духовностi. Ще людська душа дрижить, як море, в незручнiй западинi екзистенцii. Ще потерпае вiвериця битий горiх брати з твоеi руки. Зарана, друже, власним пiддатись пристрастям. Тiльки так: вияви – самострати. Кам'янiй. Кам'янiй. Кам'янiй. Тiльки твердь знае самозбереження. III. 1969 * * * Учора, як мiж сосон догоряв мiй день домашнiх клопотiв, я думав: життя – занадто довге задля нас. Червонi конi пристрастi давно вiдцокотiли брест-литовським трактом. Ось вийди в нiч – нiде тобi нiкого, лише й живого – шлюбна служба псiв. Вже сни, моi заблуканi телята, не знають за собою чабана, обпалених бажань зчорнiле поле безмiрне, як голодний спокiй мiй. Лише кипить у ключ поранне небо, усипане пiтьмою гайвороння, i крику пересохлi фiолети нагадують про тисячi смертей. Вже тлiн протяв мою охлялу душу, не висвiтлену спалахами рокiв, а сто ще ненароджених нащадкiв менi й дихнути вiльно не дають. Вiдшумувало вiчне верховiття, де прозелень наiвна, де суцвiття довiрливо-немудре. Все. Задоста. Тепер, сердешний, догоряй по пнях. Добутися б до п'ятницi, на тиждень бодай хоч раз пiрнути в самоти невистояний алкоголь. Спинитись обличчям до пiтьми. Хай буде снiг i хай на лиця падае схололi. Ти тут. Ти тiльки тут. Ти тут. Ти тут — на цiлий свiт! І поединчим болем обперся об натужнi крони сосон. А стогiн iхнiй, вiчнiстю пропахлий, вивищуе покари до покор. X. 1963 * * * Менi здалося – я живу завжди. Неначе в снi було мое дитинство. Неначе в казцi я пройшов цей вiк, i мiй вiнок, де квiтло двадцять весен, уже пожовк, осипався, опав. Прозора незглибимiсть пойняла, оплiвши плеском лоскотним промiння дитинне серце. І забутим ранком човном безвесельним замрiвся свiт. Вода застигла. Сонце вiдтремтiло. Дитинство загубилось серед дня. Той день – марудний день! Забатожiли, завирували, пролились шляхи, i рiдна хата попливла за плотом i попливла iз горла гiркота. Весна! весна! – вiд поночi до рання. Весна – в вiкно, на дах, на капелюх, весна в колючi вороновi гнiзда, весна на кригу i вiд берегiв — на течiю, на вир, на чорториi весна правуе серцем, як веслом, весна збiгае i збiгають роки, вже й вечори попереду бiжать. Розвиднiло на бiлому паперi. На цiлий аркуш видовжився день. І днi подовженi замиготiли в моему вiдривнiм календарi. ІХ. 1963 З ДИТЯЧИХ СПОГАДІВ Добридень наш – гiркаво-запахущий, осотом i щирицею пропах. Курiе порох. Недалечко – шлях. Зобiч од нього – сизi райськi кущi. Подертий бриль на головi. В руках — тупа сапа: цупкий будяк колючий! Вузенька постать на п'яти рядках тобi за редьку гiрше надокучить. А потiм глухо загуде гудок парокотельнi – й свiт тобi розвиднiе, як озоветься наш городнiй бог своiм ласкавим i гiрким «добриднем». Вiн iз спецiвки вийме хлiба шмат — i рiдний степ рiднiшае стократ. VII. 1966 * * * Я знаю — ми будем iще не раз бродити з тобою, слухати лiс притихлий, старих i мудрих сорок, вирiзняти гудки азотнотукового заводу, чути пострiли на мовчазному полiгонi, i, лячна, наслухатиме нас земля. Розгублена мiж роботою i дозвiллям — вечiрньою школою, чергами, перукарнею; дощовою погодою i театром, комсомольськими зборами, подругами з гуртожитку, ти прийдеш до мене самотня, настрашена i чужа, розграбована на всi своi сто шiстдесят сантиметрiв зросту. І разом з тобою ми заходимося визбирувати роздарованi уста, очi, пам'ятi, погляди, губи, плечi, розшукаемо все – до найменшого панiгтя, щоб, затиснена в себе як в кулачок, ти ставала цiльною й неушкодженою, реставрована для мого охриплого горлового шепоту щастя. Поки ж тебе немае, ти виповнюешся на мене самого. Чекання, вибираючи мене, обростае гудками, пострiлами, криками, заким не стане тобою, лишивши менi велике нащулене вухо — вiдчути визубренi твоi пiдбори самотнi. X. 1962 * * * Ранiш ти лаялась, а нинi докоряеш. Так гiрко-гiрко. Пошепки. Бо все сповив мишастий снiг. І вже не можна, i просто грiх – кричати досхочу. Снiг хоче спати. Влежаний, вiн вже не пам'ятае голубу дорогу з небес i до землi. Нехай поспить. Нехай поспить. І не займай. Не треба. Це сонми сновидiнь. Хоч солов'iв байками не годують – цiлу зиму прожив один, то й сняться солов'i i все виспiвують солодку колискову. А голову зведеш – i тлiнню тлять недобудованi новобудови, мов замок спалений. Однi бiйницi чи то, пак, вiкна морок бережуть. Ще не затвердили на школу промфiнплан? І нам любовi досi не затвердять кербуди, коменданти, будiвельники i кубатура наших двох сердець? Жалкi вiтри всю наскрiзь прошивають цю амбразуру недовиконань. Твiй голий голос, мов болючий застрик, устромлено в оцей грудневий свист. Іще пожди! Іще – нестерпно ждати! Іще одна, мов переплеск, весна, ще за одним веслом – i вгрузне в берег наш чорний плiт. І там уже – до дiдька i там уже – хоч лай, а хоч – кори. III. 1964 * * * А скажи – Модiльянi був iдiот? — допитувалась вона, коли я вправними, як у пiанiста, пальцями вигравав на засмаглих персах. – Такий же iдiот, як i всi в цьому свiтi, — повчав я, обiймаючи успокоенi вибухи ii сiдниць. – Розумiеш, старий, я часто думаю про незвичайнiсть мистецтва. Це зайва розкiш. – Так, мистецтво – то завше надмiр, — вiдповiдав, вицiловуючи колiна. – Але надмiр лише й рятуе нас вiд убогостi. Смертним полишаеться едине: бодай маленький надмiр — У вiрi, у звичках, у смаках, просто – в примхах. – Так, моя маленька. Саме так. Ти як завжди говориш дiло,— повторював, клацаючи зубами од пристрастi. – А коли в нас народиться доня, ми кластимем iй в узголiв'я тiльки троянди, — охриплим голосом проказувала вона. – Так. В узголiв'я i неодмiнно — троянди, – не своiм голосом я погоджувався покiрно. – Яка докучлива муха — дзижчить i дзижчить. Убий ii, любчику. IV. 1968 * * * Яка любов! Минула цiла вiчнiсть, як я любив. І марив день за днем, що все спливе i пам'ять промине розлуку, геть до титли й коми вивчену. А знову йду в ту келiю, мiж вiт журливоi берези. Ждати буду якiсь незвiданi чуття приблуднi, де цнота обертаеться на встид. А там розлуки буде на обох, а буде там i радостi нiмоi — всiма грудьми вiдчути довгий борг перед минулим з бiлим узголов'ям, де ще струмуе двiйко чорних кiс i двiйко довгих рук, пiтьмою п'яних, i двiйко уст, од пристрастi захланних, спроваджують зненацька пiд укiс староi цноти. Пiд печаль i пiд крило якоiсь грiшницi святоi, що дарувала нам такi покоi, де спать не сором i любить – не встид, де можна все забрати i вiддати, i серед ночi стратити межу собi самому. … В друга, в жiнку, в матiр веде тебе за руку щедра й журна твоя кохана. VII. 1965 * * * Присмерковi сутiнки опали, сонну землю й душу оплели. Самоти згорьованi хорали геть менi дорогу замели. І куди не йду, куди не прагну — смерк сосновий мерзне угорi. Виглядаю долю довгожданну, а не дiжду – вибуду iз гри. Аж i гра: лiтають головешки, зуби клацають пiд iдiотський смiх. Регочи на кутнi – буде легше (а як буде важче – теж не грiх). Що тебе клясти, моя недоле? Не клену. Не кляв. Не проклену. Хай життя – одне стернисте поле, але перейти – не помину. Дотягну до краю. Хай руками, хай на лiктях, поповзом – дарма, душу хай обшмугляю об камiнь — все одно милiшоi нема за оцю утрачену й ледачу, за байдужу, осоружну, за землю цю, якою тiльки й знач i якою барвиться сльоза. X. 1968 * * * Отак живу: як мавпа серед мавп чолом прогрiшним iз тавром зажури все б'юся об твердi камiннi мури, як iхнiй раб, як раб, як ниций раб. Повз мене ходять мавпи чередою, у них хода поважна, нешвидка. Сказитись легше, анiж буть собою, бо ж нi зубила, анi молотка. О Боже праведний, важка докука — слiпорожденним розумом збагнуть: ти в цьому свiтi – лиш кавалок муки, отерплий i розрiджений, мов ртуть. X. 1968 * * * Справляю в лiсi самоту. Берези у водi по горло, мов риби, трiпаються, чорно в очах. І ластiвка проворна вгорi прокреслюе мету. Справляю в лiсi самоту. Гривастi сосни, як пантери, спокiйнi в лютi. Атмосфера грiха – в причаених печерах, ялин отiння – наче негри. А попри стежку день потух. Агу – агов! Блакитний свiте! лиш листя золотi привiти, лиш вiльхи шерехи на вiтрi, лиш карих лип смеркальнi вiти, тут поночiти, там ще днiти. І що я розпачем зову? Не так живу? Не так росту? І вiдкриваю свiт – не так я? Прокльони – навзаем вiддяки? Ще не збагнув? Вони однакi. Вода – як вурда переляку. Справляю в лiсi самоту. X. 1968 * * * Вже котрий це до тебе лист — не знаю. Я пишу i пишу, не наважуся вiдiслати. І лягають лiтери на папiр, мов снiг землю мережить, щоб небо прояснiло до ранку. Не боронь менi – чуеш? — Не боронь менi втiху таку — зрiдка писати листи, розмовляти й радитися з тобою. Повiр – я не буду надокучати. * * * Нам не бачитись бiльше? Я це чула: щось обiрвалось, так, як з канату обриваеться альпiнiст — головою вниз, у провалля, я це чула (передчуваемо завжди втрату), так, як чують наближення материнства. * * * У нас тепер провесна в селищi — десь гавкае песик — методично, немов коваль маленьким молоточком вистукуе, проревiв, пронiсся, мов мотоцикл, ревом пiдперезавши вулицю, реактивний лiтак. Пiвнi, мов лезом, морозне повiтря прорiзують, а вiд шахти чути гудiння вентиляцiйних моторiв. * * * Нинi в лiсi блукала, наслухаючи свiт, i на стежцi, котрою колись ми з тобою бродили, наслухала забутi звуки твого голосу. Там усе, як бувало, тiльки тебе… пробач — ти уже спохмурнiв? Не треба, я бiльше нi слова. Пробач. * * * Весна йде несмiливо. У лiсi ледь першi пролiски зойком вибухнули з-пiд снiгу. Ми тут часто збирали iх разом. Ти ще пам'ятаеш? Даруй. * * * Лише голубою стрiчкою накручувалась дорога, повiльно i важко лягала, мов дрiт на плечi електромонтера. Снувалися кроки, соталась стежа нескiнченна i все нескiнченне соталося, нiби стежа. * * * З гармошкою хлопцi пройшли, горлаючи пiсню веселу, сьогоднi – свято, й вони трiшечки напiдпитку. Пройшли – протягли за собою пiсню нескладну. * * * Навiть весни бувають печальнi. О повечiрня потомо! А стомленi люди — мовчать i мовчать – самотнi спогадують. * * * Цiлий день я сидiла в комiсii виборчiй, пiзнавала, як ти любив пiзнавати людей по очах, по устах, пiдборiддю, розрiзняючи iх, мов курчат, на тих, що вилупленi з яйця, i тих, котрим матернiй панцир повiк не розбити. * * * Я думала: свого ества самотнiй нiколи не взнае. Один – тiльки частка себе, засушене зерня. * * * А люди проходили, зашкарублими з холоду пальцями тримаючи обережно бюлетнi, i кидали в урну i йшли, i зникали. І я дивилася iм услiд. * * * Тиха нiч, i мiсячно-мiсячно. Ти, певне, й досi не спиш? В такi ночi не можна спати, грiх! (Не бiйся: для тебе е денна покута). * * * Я вчора дiстала збiрку Андрiя Вознесенського, читала i перечитувала «Осiнь у Сiгулдi», i думала: для розлуки осенi не чекають. Чи ж е для розлуки строки? — провесна i прощання. * * * Пригадалися роси раннi, пiсня Романова, i тiнями Елiзiуму стали спогади, як ножi, неначе бреду босонiж i ноги проколюю, та немае стернi i пiснi нема Романа. * * * Ось i ранок бiлий, як божевiлля, Я не знаю, що робити з оцим листом. Ти дозволь менi, рiдний, вiдiслати його. Страшно вранцi з зорею руки заломлювати. IV. 1963 З ГІРКОТОЮ… Коли ти спробуеш себе перервати, а я спробую перервати себе — жодному з нас не вдасться бути одночасно собою i кимось iншим. Як колотi рани, ми прагнемо вигоiтись. Але рани були ранiше нанесенi? То ж, зустрiчаючись разом, ми тiльки гамуемо вiчний бiль. Завжди пробуем доростати до себе (одвiчний егоiзм людського серця!), але нiхто не може подвоiтись. Нас двое. Завше двое. (самiтники, запраглi кохання, як пластиря, вiнчаем червоний гребiнь плотi дешевою мiшурою з унiвермагу). Перериватись нiхто не може з нас: наш крик: безсилий. Довго очiкувана попереду, минае молодiсть, лишаючи тугу нiмого – за словом, тугу калiки – за ампутованими кiнцiвками. Коли нас облишае голодний бiль, ми, нахиляючись над собою, прозрiваемо в полисках синю вiчнiсть. VII. 1964 * * * Даруйте радощi моi i клопоти моi — нещастя й радощi моi — веснянi ручаi. Пресвiтле небо аж кипить, просвiтле – аж кипить. Блажен, хто не навчився жить, блажен, хто зна – любить. О, кара земле, окрай гри, бери мене, бери, спасибi, що вгорi кипить сонце – угорi! Спасибi, що росте трава i що душа жива, i що бiлiе голова, i кiльчиться трава. Спасибi, коли ти е ти, що ти – це ти i ти, що досить руку простягти — i край, i грай, i ти. І золота твоя габа — на рутi, на пiску, i на руках, i на губах, i на моiм вiку. Пробудь же завжди молодим, пробудь же молодим, в святому лiтеплi води ти сам стаеш святим. І хай-но очi як вода, хай – як жива вода — але ж бо й горе – не бiда, i горе не бiда. VI. 1969 НАКЛИКАННЯ ДОЩУ Трипiльських сонць шалена коловерть волого ллеться у трипалi руки богiв поганських. Спопелiлi круки розлiтанi круг ватрища пожертв. Волiв i коней на кострi димлять патрошенi гнiдi й круглi тушi, i лопаються лунко, як гладущики, обезголосенi тiла закланнi. В гiнких руках мовчазних рожаниць високi чари, димом прокiптявiлi. І рветься зойк, високий до нестями, тугими борлаками кобилиць. Кружляе ватрище в рухливiм колi чар, простертi чари вкручуються в простiр, мов пасма дощовi, долонi гострi жiночою колишуться печаллю. Сколiненi мужi i ницi пахолки нiмотнi руки перед себе рвуть. І неба молять i дощу зовуть, окляклi круг багаття, нiби пакiлля. Чотири сонця вiдгорять вгорi, чотирикрилий день вiдмайорiе. Загрузнуть в нiч язичницькi бори. Самi тiла жалобнi бовванiють. IV. 1965 * * * Коли я один-однiсiнький серед зелених снiгiв Приуралля, коли в казармi порожньо серед лiжок i пiрамiд, коли я стовбичу на цьому днювальному мiсточку самотнiй – на обидвi земнi пiвкулi, як холодна колодочка караульного ножа, Коли така далека-далека така миттева, потойбiчна майже, як спалах, вихоплений з ракетницi, швидко згасаеш на спиртовому полум'i синюватого, майже непомiтного уральського морозу, Заклинаю, немов клинок! Вiддалена вiд мене на сiмсот тридцять чотири днi, на сiмсот тридцять чотири «здрастуй», скажи, що ти мене любиш. Тiльки скажи «люблю». Одне-едине, кругле, вологе соковите, як плiд бiля вишневоi кiсточки, червоне слово. І я почую тебе. І я радiсно посмiхнуся тобi, нехай навiть засiпаеться мое пiдборiддя, враз розм'якле, як губи доброго притомленого коня. Скажи – тiльки одне слово! Я нiкому його не показуватиму. Коли ж до казарми повернуть друзi — я заховаю це слово аж пiд борлаком i, нахиливши голову, розглядатиму набряклу колодочку караульного ножа. ПІД ДИКИМ СОНЦЕМ Поприсiдали верби у водi, стоiть у березi дiвчаток зграйка i, видививши лози, миють ноги, високо пiдiткавши спiдницi. Вода, нагрiта сонцем вересневим, вже не вiдстрашуе. Несуться бистриною розгонистi слов'янськi байдаки, i не докинути вiнка – приб'еться одраз до берега. Хоч кинь, хоч нi. А байдаки солонi, як таранi, пропеченi смолою i вогнем пiдступних грекiв, замордують хвилю своiм жалким таранним кiстяком. Пiдвiвся зашмарований козак, дiвчатам крикнув щось – та змила хвиля i понесла луна козацьке слово та рiчка швидко човен понесла. Їм навздогiн, як молодi берiзки, сподобанi духмяним днем червневим в Ярилiв день, у сотню довгих нiг бiжать дiвчатка. І мигтiють ноги, i весла миготять. І круглi луни мигтять над рiчкою. І миготить, як ошелешене, бiльмисте око дня. Лиш теплий, як зерно ячменю в тiстi, ледь-ледь вiдчутний у дiвочiм тiлi солодкий хмiль ярилового меду i терпкий дух нiчноi свидини. Як вiдпливуть мужi – круглястi чари благатимуть з простертими руками Перуна – окропити грiшну землю, прибивши порох по стежках кохань, Щоб переможцями вертали воi i знов куниць в глухi ловили сiльця, щоб у бою не гнувся меч щербатий i не ламався гострожалий спис, Щоб раювали тонкоспiвi вервi iз полювань, iз золотого жита, i добрим пивом, i солодким медом, i черевом дозрiлих рожаниць. VII. 1965 * * * Утекти б од себе геть свiт за-очi, у небачене, нечуте, у немовлене, де нема анi осмут, нi радощiв, де нiщо не збавлене, не здолане. Жив би там – безоко i безсердо, жив би так, як опадають вниз, порiднившись iз земною твердю, до якоi намертво прирiс поглядом i серцем i думками (хто тебе такого вiднайде?). Нерухомий i крихкий, як камiнь, нерухомий i крихкий, як день, що зотлiв i вижарiв, i знов котиться з мулькавого поранку. Ти – Адам. Журба – твоя коханка, а земне тяжiння – то любов. XI. 1965 ВЕРШНИК Керея слави лопотить на вiтрi i рiже виднокiл пегасiв клус, скорописного фiолету лiтери гаптують неба золотий обрус. На помежiв'i присмерку й свiтання нахарапуджений на тисячу орбiт, iмчить румак, надколюючи лiд незайманого од вiкiв мовчання. О першого заiзду лiпота! Спiши вперед, зухвалостi iзгое! Ти не один. Вас щонайменше – двое, раз навпiл розпанахуе мета. Страшися поцiляння. Проминання — воно пiдносить. І звитяжний лет не перепинить радiсний поет коротким успiхом i довгим длянням. Тобi не одiрватися од тiнi (в нiй проминуле вигадало нас). Та уникаючи старих поразк, перед новими стати ми повиннi. Керея слави величаво шарпае. Не озирайсь! Вгнiздившись у сiдло, не потурай, що стежку замело, де почет друзiв iз обличчям гарпiй. А вискочиш на вивiстря ножа, де стогону ясне палахкотiння, не забувай, що е велике вмiння пiзнати, де провалля, де межа мiж духом i зухвальством. Шлях правдивий — витворюе тебе великий Мус! Хай увiрветься десь пегасiв клус — ми канемо у вiчнiсть молодими. 12.2.1969 * * * Вийду в нiч. Пiд соснами пройду, промину завмерлу автостраду i на тишу раптом набреду — вклякни й згадуй. Глухо в снi колотиться ставок, ошалiлi трiпаються сови, i нiмуе безголосий мрок, i лютуе розпач безголовий. Ртуть. І ртуть. І тiльки ртуть. І ртуть соваеться, як вагiтна жiнка. Стовбурами спогади ростуть, i за ними нi греця не видко. Стовбурами спогади ростуть, бовванiе понiч ожередом, вiдчайдушна самота i суть вiдчайдушна – обернутись твердю. Схарапудженим дивись бiльмом понад крони, хмари, понад небо, ти, перевантажений грiхом, нiби нiж, в своiх застряглий ребрах, свiтишся по окраю води ледве-ледь – по мерехтовi втоми. Власного – на окраi – знайди, втраченого – в мерехтi. Незлому висповiдайсь, давши на позiр злигоднями збирану непотрiб. Як нiмуе трудно водовир! Окраi – олив'янi i гострi! Мертвий мiй органе, лiсу мiй, вилляте i вигускле стозвуччя, чуеш, не безумiй, ставе мiй, безуме, зажди: росте, як круча, нiч. Ти нею ввесь опоночiв. Жально сяють божевiльнi зорi. І летить орда смертельно-хорих виплескiв пекельних – кажанiв. X. 1968 ПОТОКИ Ти все така ж, а я вiддаленiв. За мною – кучугурами – розлуки — час самовтрат… (ще поповзом повзли за тiнню довженою, виростали iз самозмалення: нiма рука пограбiлих тополь у надвечiр'i) великий грiх на серцi я ношу … розлуки рвав, як обривають жили атланти териконiв i тачок, назбираного вугiлля оклунки, — щось рвало груди… (окраi землi — тамтого свiту в пекло провисання — призналися вiдверто до душi). Ти край. Ти крихта прагнень вiкових «упасти – не розбитися». Ти шпара земного стогону: холоне свiт, i нам долонi юнi снiгом студить… Ти все така ж. Нi смута, нi лiта не старiють тебе. Нiма, як люстро — колись вiдбився в нiм твiй вид миттевий, вкарбовуючись в темряву навiк, ще – чайка однокрила, ще – зигзиця i ще – як окоренок лихолiть. Чи дружба сфер – i неба, i землi — зоветься лихолiттям, я не знаю. Та присмута i по розлуцi iсть: десь е там стiл, де матiрня рука ослiплим болем тихо сновигае вздовж по стiльницi. Гiрко. Я винюсь. великий грiх на серцi я ношу Ти – Мати (амфора твоеi гiркоти) — далекий син, на роздорiжжi горнiм паде в траву, i вистигне трава його трудним риданням хлiбороба (чуття ж землi – як виболiлий сон i призабутий). О, пам'ятаеш нiч? велику нiч? І десь побiля нас уральська рiчка та сосни (тi, що соснами зовуться), та тиша (ледве врунами зiйшла). А пам'ятаеш? Так багато губим за пам'яттю: колись переiнакшить з нас кождого. А треба пам'ятати? А треба пам'ятати. Пам'ятай. Палахкотiв намет. Палахкотiли в нас спомини, немов пiвнi червонi, а кедровi шишки, ще недозрiлi, не трiскали – чадiли на вогнi. І зорi в фiолетовому небi? Ще ти казав: це колiр божевiлля i судноi доби. Немае суду, та вже заходить щось. Немов на дощ. Пiвнеба гоготiло в нашi душi. Земна пiвкуля брижилась од жару, i пiвдушi тi спогади приспали, i пiвсебе услiд за сном пiшло. Що то було? Не знаю. Що то буде — не вiдаю. Але не раз питаю Розлучноi, Далекоi, Нiмоi: до тебе навiть митi вистае? Тодi нащо лiта? Навiщо спади з лиця i з досвiду? І мить навiщо скрадлива: вганяе у дитинство, неначе цвях у дошку гробову? Ти мати. Тiнь. І обернувшись тiнню самонародження, ввiйшла у тiнь, i тiнь запалюеш жданням своiм, i тiнь крутi гамуе голосiння. Тiнь пiдводиться. Гострiшае. Чорнiе. … був час географiчних вiдкриттiв, i день стелився, нiби самобранка: коли благословлялося на свiт менi малому, коли найпершi кроки проходячи, двоiвся i троiвсь, сто сонць роiлось, як джмелiв лапатих, i терлись зорi крем'яхом сухим. Долонi квiтли, пелюстками серця довiрливо розпiзнавався край. І читанкою, пам'ятною й досi, шахтарське тепле селище було. Пригадую – мене веде за руку щаслива мати. Повз двори проводить, де глухо падають, заповнюючи тишу, червонi яблука (iх звали циганками). Чого менi червонi дарували в дитинствi завжди? Щоб я вiдчував, чим пахне i земля i людська кров? Так само пахли соняшники пiзнi. І бджоли пахли так. І сльози – так. За цiлу нiч склепить несила очi. І цiлу нiч мовчазна простоiть при узголiв'i привидом скорботним i на чоло гарячу покладе натруджену правицю, щоб не заснув, щоби не мiг заснути, а вдосвiта зникае. А за стiною плач дитини, а хтось регоче за стiною. Куди пiти? Куди подiти свое безсоння? За стiною, як двi гримаси, вбитi в стiну, як два крила на райськi днi — i плач, i регiт за стiною, i плач, i регiт, i менi. Вiд рання дощ. Вiд сну, вiд ночi, вiд узголiв'я – дощ i дощ. Ридання шиб i ринв. А хоч — ридання матерi пророче. І розпросторених свiтань сумна iмла пiдводить крила обвислi. А звести несила, а заборони темну грань переступити безборонне — то понадмiрний, смертний грiх. Непам'ятi лапатий снiг спiшить i пiшо i комонно. Колись обридне вiчна веремiя i схочеться до сну. Аби не гибiть, не вижидати черги сподiванням. Зiзнайся: переможений – це ти. Пригадуеш? – так ясно починалось, важке подзвiння билось об пiддашшя, соломою ушите. Верби ридма благочестиво гнулися до ставу, i день крутивсь i терпко пах, неначе ще надзелень розтовчений горiх. Отак дитинство в жилах трепетало. Тугi котились дзвони, як морелi, а ти смичком вимахував зухвало, немов спудей, що полишивши бурсу, граматику на мандри помiняв. О Господи! Так ясно починалось! Дороги валували, як собаки, на плесах пiснi зайчики скакали, а ти бiлiв трикутником надii, корабликом, загубленим мiж хвиль. Сто сонць ув очi йшло. Сто птиць летючих над лiтеплом ставка. Горiли сосни чорнясто-жовтим мерехтом. Калина бiлiла так i бiгла так од плоту, що ледь побачиш – зашпори зайдуть. І так тобi нещастя бракувало. Ти звав його. Ти думав – молодий упораеться. Бо могутня шия крiпацького порiддя не зiгнеться аби там що. Пригадуеш? – Було. Тепер минуло все. Вiдбiгло серця, мов спаленоi хати вiдбiгають пси найвiрнiшi. Й ти за всiм минувся. А втечi посвисти – натомiсть крил. (Наiвний хлопче! Вiкове страждання — такий пекельний нiмб, що душi палить. Збагни – i вмри. Безсилiстю своею, розп'яттям чи зненавиддю – помри.) Тепер набридло все. Немае стерпу. Десятою дорогою обходить тебе життя. Полишений в обозi себе – колишнього, сиди i жди: десь, може, промайне, мов тiнь утекла, ти – справжнiй. Це лишилося одне. Умерти. Так. Щоб бiльше не стогнати, не мучитись, не проклинати долi, не ображаючи життя. Пiзнай, що чеснiсть смерти – то жива чеснота, що вмер – i закiнчилося. Двобiй ти не програв. Ти вибув, бо не змiг миритися, коли краплена карта пiшла до гри. Коли ножа у спину стромляе супротивник. Коли вiн на посмiхи бере твое лицарство i каже: ти нiщо. Не всемогутнiй, а всепокiрний перед диким звiром, iм'я якому – Правда i Любов. – То ти з любов'ю бився? – Так, з любов'ю. – І правду поневажував? – І так. – Хоч палить тебе грiх? – Не грiх, а гнiв. – На кого гнiв? На мене теж? – На тебе. Скажи, пощо менi подарував цей свiт, якому я заприсягався служить до скону. Нащо передрiк цi болi самозречення в хвилину, коли я вже самим собою став? Це все гевонськi кпини! І невже для того, щоб моi забравши сили, обранити зневiрою, котроi не пережити? Все свое життя я дав тобi. Ти ж повернув його супроти мене. Бо за смерть – життя стае на цьому свiтi. Як я жив, питаеш? Краем, скраечку, на жебрах, лиш прориваючись крiзь грати заборон (свiт бiлий – заборонений!) Прожити на всiх кiнцiвках, ба й на рудиментарних, — то попри волю. Бiльше – про iнстинкт. Так жив, як дякував. Вимолював. Просив. А дякував за те, що народився, що маю очi – бачити, що слух епохою дарований, що серце не билося б, коли б не двадцять лiт, перед тобою збiглих… Аж i гiрко! великий грiх на серцi я ношу Таж вiд народження берем правiчний грiх собi на душу: його покутувати змушенi, його ми вистраждати ревне повиннi – спогадами, сном (що вчинить вiчний недоросток, як щось блукае пiд вiкном, страхае великоднiм постом?) Всi прогрiхи минулих душ, напевне, ще вiд неолiту ввiйшли у серце, оповите грiховнiстю. Його не руш, його не руш, бо протече, печерними дмухне димами, котрi збиралися вiками, туманячи твоiх очей голоднi пройми. Вiд народжень нам кожному душа болить за тим, що досi нiби спить, а нишком научае; врочить, наказуе: i мста, i мста — за довгу нiмоту розплата! (І в кожному готуе ката, так, нiби помста – це мета). Ми вiд народження берем правiчний грiх. І день проворний, заледве крила розпросторить, вже видаеться тягарем. (Колись лихий тебе поплутав, узяв за друга, мов наймив). Обмежень кригою окутий, ти мiж бажаннями зблудив. І хай нова доба гряде — в нiй мезозою темнi душi… Старi грiхи епоха душить i людство душиться, в Едем даремне прагнучи… 1968 КОСТОМАРОВ У САРАТОВІ (цикл) Але що ж робити живiй душi у цiй державi смертi?     В. Мисик І За роком рiк росте твоя тюрма, за роком рiк пiдмур'я в землю грузне, i за твоiм жалiнням заскорузлим, за безголiв'ям – просвiтку нема. Живеш – i жди. Народжуйся – i жди. Жди – перед сконом. Жди – у домовинi. Не назирай – лiта збiгають згiннi без цятки неба й кухлика води. Ти весь – на бережечку самоти, присмоктаний до туги, нiби равлик, вiд вибухлоi злостi занепалий, не можеш межi болю осягти. А свiт весь витих, витух, вiдпалав, не вгамувавши вiковоi спраги. Вiн висмоктав iз тебе всю одвагу, лишив напризволяще i прокляв. II Живi – у домовинi. Мертвi – нi, хоча тюремним муром всiх притисло. Прадавнi роки, мiсяцi i числа перебирають у живiй трунi. Сомнамбулами бродять щонаймертвi. І так iм хочеться межи чужих кiсток свiй непомiтний вiднайти куток, щоб там боятись смертi. III Свiт – тiльки свист мигтючий. І провалля — немов бездонне. Долi – не збагнеш. Бездомний, хоч – то вжалюйся до жалю (а жаль, немов провалля, теж – без меж). Час опада. За час не зачепитись. Руками не вчепитись, мов за дрiт. О Боже, винеси! Руки обидвi, немов вiтряк, з зорi i до зорi блукають, шастають – анi тобi рятунку, анi тобi розрадоньки. Самi! І самоти згорьованi дарунки — рожевi панти досвiтку з пiтьми. Свiтанок – свист мигтючий. IV Задумалася свiчка — повечоровий спах. Розрада невеличка — i голова в руках. Розiп'ятий на рами сосновому хрестi, звiряеш самотi днедавнi тарарами. Загублений мiж днiв, не спам'ятаюсь досi. Пiд вибухами сосон — мов на морському днi. Важкi обвали лiт i пам'ятi провали. Але ж i днi настали — оцей вселенський гнiт. Мiй Боже, бiлий свiт — це бiле божевiлля — не варт твого зусилля, то й бiдкатися встид. V Але хто поверне руки, рухи, радощi нам? Але хто уперто вiк рубатиме хащi? Але хто навикне жити, серце iвши свое? Де тi недорiки, кому пам'ять спать дае? Жив чи нi – намарне. Все намарне – чи жив, чи нi. Годi, незугарний! Доста. Збавив лiта бучнi. Не оплакуй втрати днiв, бiдою видублених. За життя – розплата: лiзь до могил до виблих. Вже, причинний, у покорi перепочинь. Долi – згiннi, наче днi. І намарне – чиниш. Що чуже – то наше. А що наше – нам же й чуже. Наша доля вража нас дорiже – нашим ножем. Марнi епiтим'i, не врятуе великий пiст. Дотлiвае з димом край оспалих синiв-лакиз. Мало йому горя — ще ховаеться в сповитки. Нинi – вчора i ранiше за всi вiки. Та й дiяння марнi. Суета сует i мана. Бродять бiди в парi (що ж бо за бiда за одна?) Причинивши дверi, колiнкую: Отче ти наш! Таж нiхто не верне руки, рухи, радощi нам?! VI Не побиваюсь за минулим, побитим шашiллю зневiр. Високi думи промайнули, в потаймиру – водовир стражденних лiт. Нехай. Не плачу. Не побиваюсь. Задарма. Усе, чим жив, сьогоднi трачу. Все рвуть руками обома. Але ж чи все? Не все. iй-богу. І грiх казать: все чисто рвуть! Навiчним радостi облогом, обнiжком щастя, там, де ймуть малоi вiри на безвiр'i малоi ласки серед зла, квадрат – чотири на чотири — i окрай чорного стола. Якраз навпроти, на ослонi сидить нужденна удова, i на змозолених долонях — солонi сльози, як жорства. І так провадить: зглянься, сину, руками горе розведи, бо як не стане Украiни, тодi не стане i бiди. І в щастi нелюдiв пощербне ii державний меч i гнiв. І горе зiтреться на мерву. І вiдбiжить ii синiв невiрних потовч-потороччя. За першим громом – вiдбiжить. Хто ж iй води подать захоче? Закрие очi хто – скажи? Єси ти сам – з собою врiвень, один на сотнi поколiнь високим гнiвом богорiвен, хай, може, не рiка, а рiнь, важка занадто. Крик стоустий, молiнь столобих ти рука. Ступай – майбутньому, назустрiч, i хай хода твоя легка легкою буде. І не треба жалких жалiнь. І – задарма. Тюрма не доросте до неба: ще землю iстиме тюрма. VII Незграбно ворон кружеля. Незграбно кружеляють сосни. І кружеляе безголоса осiння крижана земля. Галактик зiрна круговерть спiраллю простаного болю значить одвiчну людську долю, снiгами виповнену вщерть. Саме кружляння вiкове! …папiр, перо i фiлiжанка. А свiчка трiпотить свiтанком, котрий наш правнук днем назве. 1965—67 * * * Минае час моiх дитячих вiр. І я себе з тим часом проминаю. І вже не вiднайдусь. І вже не знаю, А чи впiзнав би на човнi новiм Свiй давнiй берег. Нi, напевно, нi. Бо сам собi, вiдринутий вiд болю, Пливу за днем, за часом, за собою в новому необжитому човнi. Нi небожителi, нi жебонiння трав, Нi перехлюпи хвиль – нiщо не скаже Тобi про повертання. Не розв'яже Твого питання: годi чи пора… Ти сам пливеш, вiдринутий вiд себе. І лиш за гребнем прозираеш гребiнь. 1964 Другий роздiл * * * Добрий день, мiй рядок кароокий, побратиме моiх безсонь! Зупини ii, мить високу, для моiх молитовних долонь. Сивий голубе, бiль мiй зичений, вечоровий i пелехатий, бiльше чутий, анiж помiчений, бiльше мiчений, нiж крилатий. Слово, слово, – достиглий смут мiй! Набираючи висоту, порятуй од важкоi скрути i од радостi порятуй, поки, круглi, цвiтуть долонi, поки з серця ростуть пелюстки, поки думи, як дзвони довгi, i як дзвони, круглi такi, ти любов'ю мене, наче амфору, доливай, довiряй добру. За розквiтлу купальську папороть я пером i горбом вiддарю. IV. 1966 СПОКІЙ Люблю дозвiлля степове безкрае, могутнi м'язи рiдноi землi, i запах чебрецю, i жайворонiв крик, i ластiвок тривогу. Нiмуе древнiй сум в важкiй рiллi, i тракторист у довгiй самотинi звiряе в пiснi, простiй i легкiй, свою любов, котроi вiн, напевне, нiяк не може звiрити коханiй. Десь коник, заховавшись у траву, бездумно сюркотить собi помалу i заколисуе пожовклий степ нехитрим спiвом. Межею ж, креслячи невтомною рукою якiсь недовiдомi письмена, прошкуе осiнь. Хмара супокiйна на неi задивилася згори. X. 1958 ШЛЯХ ГРІШНОГО ДО РАЮ Заким пролiзеш у голки вушко — обдерешся, як пес в шелюгах. Все побiльше – лишаеш iз одягом, все поменше – з собою. На тiм боцi, вузькiм, мов шпара, нiби цвинтар обпатраних душ. На тiм боцi – стiльки всякоi всячини, а ти, як бубон, голiсiнький. Пiдв'язали в раю нитками соромiцьке тiло твое. Набiгае брижами обурення, жаль – брижиться. На цiм боцi стаеш, мов матiнка народила, випрямила до губ. На цiм боцi – все на одну мiрку. Все – плазуе. V. 1964 * * * Лiс випустив мене з своiх обiймiв, степам вiддавши лагiдно. Пiшов глибоким снiгом. Нi дорiг, нi стежки — все поновила, сплутавши, зима. І як тут зможеш вибитись на шлях, коли ти сам, мов дерево, котрому верхiв'я зрiзане. Коли тобi якийсь неспокiй душу облягае, ще й примiтае вiхола слiди! Іти б i йти – до паморочi. Доки десь не впадеш, простерши уперед отерплi руки. Я тебе шукав, посестро-зраднице, ворожко Зимо! * * * Не вiдволодати душi — бiль груди перерiс. Єдине: хочеш – задушись чи – головою вниз. Один! Один! Як е – один, один – на цiлий свiт!!! І усамiтнених годин цей опiвнiчний лiд. Як сонце посмерку пече! Як приском обдае! І так повiльно час тече, i так – життя твое. Ой жаль стоiть по всiх кутках, ой фiолетний жаль, i трясця садить гопака, i вурдиться печаль. Вже не знайтись межи поразк, хоч сто мене – в менi, коли у грудях – сто вiдраз i кожна з них – до днiв, котрi прожив, припавши ниць до болю. Ридма – рiс (так хмара плаче – горiлиць i так – чумацький вiз). Сни самознищення i сни, де тiльки самолють. Смертельно-хорi кажани об архiтрави б'ють. Затята, проклята, мовчить вiдьомська довга нiч. Лишень пiд ранок прокричить пiтьмою п'яний сич, несповна розуму. X. 1965 * * * Сто рокiв, як сконала Сiч. Сибiр. І соловецькi келii, i глупа облягае нiч пекельний край i крик пекельний. Сто рокiв мучених надiй, i сподiвань, i вiр, i кровi синiв, що за любов таврованi, сто серць, як сто палахкотiнь. Та виростають з личакiв, iз шаровар, з курноi хати раби зростають до синiв своеi Украiни-матерi. Ти вже не згинеш, ти двожилава, земля, рабована вiками, i не скарать тебе душителям сибiрами i соловками. Ти ще виболюешся болем, ти ще роздерта на шматки, та вже, крута i непокiрна, ти випросталася для волi, ти гнiвом виросла. Тепер не матимеш од нього спокою, йому ж рости й рости, допоки не упадуть тюремнi дверi. І радiсним буремним громом спадають з неба блискавицi, Тарасовi провiснi птицi — слова шугають над Днiпром. VI. 1963 * * * Звiром вити, горiлку пити – i не чаркою, поставцем, i добi пiдставляти спите вiрнопiдданого лице. І не рюмсати на порiддя, коли твiй гайдамацький рiд рiжуть линвами на обiддя кiлька сот божевiльних лiт І не бештати, пане-брате, а триматися на землi! Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=64353596&lfrom=362673004) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.